« Калинка» и прочая «клюква»

- Вероника, за что вы получили свою первую зарплату во Франции?

- Я же музыкант, поэтому сразу начала работать в ресторане. Вначале ни одного слова по-французски не знала. Просто пела песни и получала за это деньги. В течение трех лет я жила (можно сказать, выживала) на сто франков в неделю. Этого хватало на то, чтобы купить килограмм муки, сахар, картошку и немного морковки. Но у нас, русских, после войны есть опыт выживания! В нашей генетической памяти уже заложено сопротивление любым сложностям.

Эмигрантов я разделяю на тех, кто готов жить на то, что они заработали и на тех, кто ждет помощи от других. Знаю людей, которые ходили и выпрашивали, чтобы им дали пособие. Мне, тоже пособие, в конце концов, дали, хотя я сама ничего не просила. Оно было небольшое, но помогало мне платить за квартиру.

- Ресторан, в котором вы пели, был русским?

- Конечно. Русская пища и русская музыка. Слава богу, что такие заведения существуют. Бывает, что русские приезжают во Францию и специально учатся играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, потому что это самое доступное зарабатывание денег для иностранца. Если ты врач, то тебя не возьмут работать во французскую больницу, если ты механик, то тебя не возьмут во французский автосервис. У них ведь свои врачи и механики есть. А музыкантов, играющих русскую музыку, там нет. Кто им «Калинку» кроме нас будет петь?

- Неужели им так «Калинка» нравится?

- Не столько нравится, сколько вызывает интерес как что-то экзотическое. Французы очень любят покушать, и им нравится, когда во время еды их чем-то развлекают. Поэтому рестораны, которые поддерживают национальные культуры, пользуются стабильным интересом.

- За Россию обидно. Эти рестораны ведь поддерживают такое лубочное представление о нашей стране: матрешки, шали расписные, самовары, баранки. Этакое «как бы русское» вневременье. Вряд ли есть ресторан, где пытаются передать атмосферу русского Серебряного века, модерна…

- А французам это не интересно. Русский модернизм для них как китайский – такой же отсталый, вторичный. То, что в течение двадцатого века преподносилось в России как авангард в искусстве, на самом деле лет на двадцать запаздывало в сравнении с Францией. Это и сейчас заметно. Когда в России говорят о современной технологии звукозаписи, о новом звучании, о ритмах, можете быть уверены, что во Франции такое появилось лет десять, а то и двадцать назад. Авангард для Франции  - это Англия и Америка.

Вообще, французы заинтересованы в собственной современной культуре, и только. Там даже вышел закон, что на радио и телевидении должно быть семьдесят процентов французской музыки, и только тридцать процентов мировых хитов.

Музыкально-социальный эксперимент

- Вы на саунд-чеке перед концертом несколько раз останавливались на середине фразы, пытаясь найти слово, и как бы невзначай поясняли: «Не знаю, как это по-русски». Это такая игра во француженку, или вы действительно стали забывать русский язык?

- Делать мне больше нечего, кроме как француженку из себя изображать. Я ведь уехала из России в девятнадцать лет, а сейчас мне тридцать семь. У меня остался ровно тот русскоязычный словарный запас, который был у девятнадцатилетней девчонки. Честно, я не знаю, как многие элементы аппаратуры называются по-русски, потому что впервые начала с ними работать во Франции, с французскими музыкантами.

Я там общаюсь с французами, русских друзей у меня как-то и нет. Хотя я знаю таких людей, которые приехали из России и даже не пытаются учить язык. С местными они не общаются, покупки делают в супермаркетах: набирают в корзины все, что им надо, и на кассе расплачиваются по чеку. Мне кажется, они надеются, что однажды утром проснутся с хорошим знанием французского. Только само по себе ничего не делается – изучение языка похоже на овладение новой профессией.

- А русскую литературу вы читаете? В Париже ведь есть Тургеневская библиотека, где можно получить практически любую русскую книгу.

- Честно говоря, мне читать некогда. Разве что поздно вечером, перед сном открываю книгу минут на пятнадцать. Это может быть и русская литература, и французская, и переводная зарубежная.

- А чем занят день?

- Поиском денег. Творчеством. Ребенком. Моя жизнь – вечное метание между тем, что хочется делать и тем, что необходимо сделать, чтобы иметь средства к существованию. Я сама себе и продюсер, и менеджер, и пресс-секретарь. Так вынуждены жить все творческие люди. У меня есть друзья-художники, которым не хватает времени писать те картины, которые они считают важными для себя. Их время уходит на тиражирование заказных работ или создание таких картин, которые абсолютно не к душе, но точно продадутся на ближайшем вернисаже. Например, городские пейзажи с обязательным присутствием Эйфелевой башни. Туристы расхватывают такие картины влет. А те полотна, на которых живет уникальный внутренний мир этих художников, расходятся по три-четыре штуки в год… Не очень-то на это проживешь. Впрочем, так было во все времена. Бах целыми днями играл в церкви заказные фуги, чтобы заработать на жизнь, а творил ночами. Страшно, когда от самовыражения вообще отказываются, и все время тратят на получение прибыли.

Я вижу, что сейчас люди в России начинают жить по этому же принципу, и мне от этого грустно. Это утопия – бежать за Европой, потому что европейцы сейчас дошли до пика комфортного удовлетворения, и они несчастны. Они начинают осознавать, что люди в бедных странах могут быть счастливее, чем они. В поисках новых эмоций и экстрима они едут в Африку, на Кубу, в Индию, на тихоокеанские острова, в Южную Америку – туда, где экономически сложная жизнь. И возвращаются потрясенные: у этих людей, у которых ничего нет, никаких материальных благ, жизнь более счастливая. А про себя они понимают: то, что у них все есть, еще не означает счастья. Три телевизора в собственном доме, стабильная зарплата, хорошая машина сами по себе не могут сделать человека счастливым! Европейцы это уже поняли. А россияне сейчас стремятся наступить на эти же грабли.

- Ваши альбомы – насколько они компромиссны?

- У меня особый случай, если сравнивать с другими русскими музыкантами в Европе. Сейчас мои концерты проходят в хороших камерных залах на 100-150 мест, куда ходит образованная, интеллектуальная публика. Диски продаются в достаточном количестве, чтобы это приносило доход. Но, повторяю, это редкий случай, когда иностранка смогла адаптироваться к культуре и социальной структуре чужой страны и найти себя там. Обычно судьба русских музыкантов более печальна. Одни из них поют русскую «клюкву» типа «Калинки» и навсегда забывают о настоящем творчестве. Другие, наоборот, принципиально занимаются концептуальным искусством и остаются непризнанными гениями, потому что продать в Европе русскоязычную некоммерческую музыку совершенно невозможно. Я нашла выход в том, что сделала русско-французскую программу. Часть песен я написала на французском языке, чтобы вести диалог с местной публикой. В результате у меня действительно много слушателей-французов. Русская часть программы для меня как проверка собственной музыкальности: насколько мой музыкальный язык универсален, насколько средствами одной музыки и выразительности голоса я смогу воздействовать на слушателя, который в песне не понимает ни слова.

Когда я объясняла это своим музыкантам-французам, они захотели устроить такое же испытание для себя: поиграть на публике, которая не понимает по-французски и посмотреть, насколько сильна их музыка и их энергетика сами по себе. Так появилась идея этого гастрольного тура по России. У меня-то, конечно, была другая цель привезти их сюда: я хотела, чтобы они поняли русскую жизнь. У меня вообще появилась миссия, сверхзадача: рассказать французам о России, а русским о Франции.

- Значит, ваши французские друзья приехали в Россию, чтобы проверить себя на новой публике, а на самом деле стали объектами вашего социального опыта?

- Не без этого. Я вожу их по России, чтобы привить им микроб нашей жизни. И должна заметить, в обычных для россиян условиях эти пресыщенные спокойной жизнью ребята меняются просто на глазах. Они три дня подряд пили водку, и после этого признались мне, что заметили в себе агрессию. Им вдруг захотелось совершить какой-нибудь антисоциальный поступок: урну пнуть, чтобы перевернулась, или камнем во что-нибудь кинуть. Им захотелось задрать кого-нибудь, спровоцировать если не на драку, то уж на конфликт с криком точно. Они друг на друга стали огрызаться. Всего три дня водки… Я им говорю: «Теперь вы понимаете, почему русские мужчины бьют своих женщин, почему любой конфликт сразу обостряется до предела?». На самом деле, когда я с ними, то сама по-другому начинаю воспринимать окружающие события. Пытаюсь представить, что думает человек, впервые попавший в такие условия, переоцениваю для себя какие-то вещи. Например, я понимала, что водка не делает людей добрее, но когда на твоих глазах всего за три дня милые молодые люди практически звереют, лучше понимаешь масштаб происходящего в России.

- Кстати, эксперимент музыкантов удался. Музыка произвела сильное впечатление, хотя мы и не поняли, о чем они поют…

- Мельхиор поет о том, о чем «форматные» исполнители во Франции не поют. Темы и сюжеты его песен кажутся обывателям скандальными, провокационными, нарушающими запреты.

- Трудно представить, что может шокировать западного слушателя.

- Его песни – об истинной природе человека, но именно это и пугает французскую публику. Например, он поет о том, что мужчины слабы и безответственны, что у мужчины нет иммунитета перед женским очарованием. А раз мужчина беззащитен перед женским шармом, то он может, уже женившись, влюбиться в другую женщину. И это будет равное восхищение и той, и другой. А слушатели (особенно дамы) усматривают в этом попытку оправдать разврат. Однажды на концерте такая вот возмущенная слушательница встала со своего места, поднялась на сцену и укусила Мельхиора в руку. Укус был такой сильный, что он не смог дальше играть на гитаре.

Украсть, выпить, в тюрьму

- Один из ваших концертов в Удмуртии прошел в женской колонии. Для чего вам это нужно – ехать из Франции, чтобы сделать бесплатный концерт на зоне?

- Там где я живу, я вообще забыла о существовании тюрьмы. Если человек оказывается в тюрьме, значит, его плохо воспитали, говорят тамошние правозащитники. То есть, виноват не человек, а общество. Преступников там обследуют психотерапевты, пытаются найти истоки его проблем в детстве. И французы скорее готовы положить преступника в больницу, а не в тюрьму посадить. Поэтому больницы там расширяются, а тюрем становится все меньше. Я, видимо, уже тоже приняла эту точку зрения. Прошлым летом я случайно оказалась рядом с тюрьмой и представила, что там сидят женщины. Они должны любить, рожать и воспитывать детей, как же можно лишить их этого и посадить в тюрьму?! Мне так плохо стало от этой мысли, что я захотела посмотреть на этих женщин – действительно ли они достойны такой судьбы. Я добилась разрешения сделать там концерт, и когда я пела, у всех этих женщин и девушек были глаза святых! Эти заключенные женщины просто светились! Они глубоко переживали мои песни, которые, на самом деле, все о любви, о маме, о родине. Для меня это было серьезнейшим потрясением… А когда я представила российские тюрьмы, мне совсем нехорошо стало. Я поняла, что должна что-то сделать для женщин, которые угодили за решетку. А что я могу реально сделать, кроме как спеть им свои песни? И я договорилась о концерте в Сарапульской женской колонии, выступила. Ох, как это непросто было… Видеть их тоскующие глаза, знать, что они страдают над каждой моей строкой, и уйти, оставить их там. Мне было так стыдно, что я едва не расплакалась: думаю, что я ничуть не лучше их, но вот я свободна, а они нет.

- Извините, но не думаю, что у вас за плечами убийство или еще какое-то серьезное преступление.

- Я спрашивала начальника колонии, за что они сидят. Оказалось, что большинство этих женщин совершили что-то страшное в состоянии алкогольного опьянения. Это водка виновата, а не они. Мы с ребятами-французами ездили ко мне в деревню, потому что я хотела показать им, что такое настоящая русская баня. И вот в десять часов вечера мы хотели купить каких-нибудь продуктов, но оказалось, что во всей деревне работают только три ларька, где продают пиво и водку. Это возмутительно: ночью продавать алкоголь. Во Франции такое немыслимо. Человек должен знать, что ночью ему негде купить водки, и он будет спать. А знаете, что мне показалось самым абсурдным в этой ситуации? На ларьке, где водку продают, висит объявление «Здесь вы можете вызвать милицию». То есть все понимают, что вслед за выпивкой начнется агрессия, но относятся к этому как к норме. Видимо, я уже слишком француженка, если меня ужасают такие вещи, да?

Алиса Чудова